Женский вопрос – «отчаянный» ответ

Премьера спектакля по мемуарам Елизаветы Водовозовой

21.07.2026

15 и 21 мая в рамках фестиваля «Черешневый лес» состоялись первые показы спектакля «История одного детства» – сценического прочтения мемуаров Елизаветы Водовозовой. Работа режиссера Сойжин Жамбаловой звучит как обжигающе актуальный диалог о свободе, памяти и непростой цене взросления.

Есть истории, которые не застывают в роли безмолвных музейных экспонатов: они продолжают звучать сквозь столетия, задевая сердца и пробуждая мысли. Мемуары детской писательницы и педагога Елизаветы Николаевны Водовозовой «На заре жизни», впервые опубликованные в 1911 году, быстро завоевали популярность современников и стали настольной книгой своего времени. В них автор со смелой откровенностью запечатлела нравы и повседневный уклад мелкопоместного дворянства второй половины XIX века и некогда таинственный образ закрытого женского института, очистив его от наслоений мифов и фантазий. В 1939 году Ольга Невзглядова выпустила литературную переработку воспоминаний Водовозовой для советских школьников под названием «История одного детства», которая и легла в основу рамтовской премьеры.

– Заслуга выбора этого материала принадлежит Марии Малухиной, нашему драматургу, – поделилась процессом подготовки спектакля режиссер Сойжин Жамбалова. – Это какая-то богом забытая книжка и автор, про которую очень мало кто сейчас знает, особенно из молодого поколения. Мы думали, может, [поставить какой-то] английский роман или «Маленькие женщины» и вдруг нашли русский эквивалент тому запросу, который сформулировали. Мне нравится, что это документальная история, невыдуманная, что все эти имена впечатаны в историю страны.

Инсценировка Марии Малухиной придала «Истории одного детства» неожиданное звучание. Зрители, знакомые с другими спектаклями по ее пьесам, сразу уловят родство: та же атмосфера зыбкой реальности, где грань между явью и потусторонним миром истончается («Ленинградские сказки»), та же «русская хтонь» («Василисса»), что проступает сквозь бытовые детали. В ее трактовке мемуары Елизаветы Водовозовой перестают быть линейным повествованием и обретают мистическую оболочку.

«Любите ли вы танцы или нет?», – спросил Он, словно предлагая окунуться в мир грез. «Очень…» – застенчиво ответила Она. Это тихое признание Александрин (Анна Тараторкина) своему будущему мужу Николаю Григорьевичу Цевловскому (Денис Баландин) выражает всю надежду юности и веру в то, что будущая семейная жизнь окажется похожей на легкий чувственный вальс. Но влюбленных молодых окутывает атмосфера сумрачного помещичьего дома: местами во что-то утопленная покосившаяся мебель, мелькающие на периферии зрения призрачные фигуры, зловеще нависающий над всеми гигантский ворон. Блеск балов, роскошь, изысканные манеры – сценография спектакля безжалостно разрушает этот ожидаемый глянец удачного замужества. Художник спектакля Натали-Кейт Пангилинан с самого начала намеренно создает ощущение «надломленного, затонувшего мира». Потому что это не просто декорации, а материализованные воспоминания маленькой Лизы Цевловской (Варвара Пахомова), словно со стороны наблюдающей за рождением своей большой семьи и уже знающей все о ее будущем. И хотя завораживающий танец родителей заканчивается теплыми объятьями многочисленного семейства, мир этот, как картонный кукольный домик, хрупок и не может устоять под грузом семейных трагедий.

Эпидемия холеры буквально хороводом кружится по авансцене, унося жизни братьев, сестер и отца-кормильца. Теперь детство в этих стенах – не пора беззаботности, а школа выживания, в первую очередь для Лизы, оказавшейся вдруг самой младшей. Она чудом остается в живых после болезни, но мать, сломленная горем и нуждой, не находит слов для ласки и как будто даже не рада лишнему рту в обнищавшей семье. Нехватку материнской заботы бережно восполняет нянечка (Татьяна Веселкина). И пока помещица Александра Степановна, сменив утонченные атрибуты светской жизни на крестьянскую одежду и плуг, погружается в тяжелый ручной труд наравне с крепостными, Лиза открыто признается, что любит свою няню больше всех на свете – даже больше мамы…

Отец Лизы Николай Цевловский, воспитанный на идеалах французских просветителей XVIII века, остался в истории как большой энтузиаст и передовой зачинатель крепостного домашнего театра на Смоленщине. В основе спектакля – его завет: дать образование всем своим детям, независимо от их пола. Стремился он раскрывать и таланты своих крепостных, видя в просвещении всеобщее благо. Идея равного доступа человека к знаниям задает главный тон постановке и подчеркивает исключительную ценность культуры и знаний. Но мечты о высоком и прекрасном разбиваются вдребезги о реалии XIX века. Отправив в кадетский корпус единственного (по спектаклю) сына и наследника Андрея (Максим Заболотний), мать семейства вынуждена искать любые способы устроить жизнь двух оставшихся в доме дочерей, не имея средств ни на место в учебном заведении, ни на приданое. В таком положении прошение дворового Васьки «по музыке итти», как «покойный барин приказал», вызывает в измученной женщине настоящую истерику: «Да что же ты собираешься – наигрывать мне "По улице мостовой", когда я с поля возвращаюсь?.. Работать!».

Особенно остро в спектакле звучит история Нюты (Яна Палецкая) – энергичной и рассудительной старшей Лизиной сестры, чья судьба становится горьким отражением эпохи. Закончив пансион по ходатайству высокопоставленного дядюшки, она возвращается в родной дом, где ее ожидает брак по принуждению, попытка найти искру любви в отношениях с мужем (Данила Богачев), молчаливое страдание от умалишенного супруга-насильника и увядание. Многие сцены из жизни Нюты решены пластически, и одна из самых ярких – чувственный танец девушки с Васькой-музыкантом – редкий миг света в темном царстве, где искренние чувства под запретом. В их жестах – и страсть, и уязвимость, и тревога перед неотвратимой разлукой. Хореография Марии Сиукаевой превращает движения в язык боли и робкой надежды, почти невозможной в мире, где крепостничество калечит души и холопов, и господ.

Саундтрек Дахалэ Жамбалова преображает спектакль в полифоническое гипнотизирующее полотно, способное погрузить зрительный зал в транс. Фортепианные минорные темы, народные напевы на стыке фолка и рока и тревожные ритмы струнных органично сосуществуют вместе с речевой партитурой артистов. На протяжении всего действия на сцене то и дело возникает мистический бэнд – квартет, словно материализующийся из сумрака. Его музыканты одеты в нарочито грубые, «старинные» одежды, их глаза скрыты за темными очками-леннонами. Женские образы в массивных, остроконечных кокошниках напоминают жриц или ведуний, пластика их рук, воссоздающая технику игры на контрабасе, рождает отрывистый ритм.
Этот сквозной персонаж будто проводник или постоянное напоминание о мире ушедших предков: еще один визуальный признак той самой малухинской грани. Две авторские композиции для спектакля написал артист спектакля и солист бэнда Александр Трачевский. Одна из них звучит в финале в совместном исполнении с Сойжин Жамбаловой.

Мотив сакральности, наиболее ярко проявленный в образе квартета, выходит и на остальную территорию спектакля. Так, он пронизывает и сцену смерти няни, чей уход показан как священный обряд: умершие члены семьи окружают ее, возлагая на голову венец. Следующий за этим событием танец няни в венце кажется ритуальным. В финале же сцены Николай укутывает героиню во что-то, что обретает в его жесте роль савана, и уносит, препровождая в иной мир. Плач Лизы на этом фоне звучит как горький реквием, контрастируя с другой, параллельной, «живой» линией: Нюта примеряет белый венец с фатой, готовясь к венчанию. Так в одном сценическом времени у Сойжин Жамбаловой соединяются прощание с жизнью и обещание жизни новой.

Череда трагедийных событий отдаляет Лизу от родных. Чтобы окончательно не задохнуться от пустоты одиночества, она мечтает вырваться на учебу. Но провожает ее тот самый черный ворон, передавая прямо «в руки» просветительской машины.

Смольный институт благородных девиц. «Юдоль страдания», которая подавляет героиню своими холодными коридорами и досаждающими юным сердцам правилами. Место, где те, кто послабее, неделями чахнут в лазарете, а кто морально крепче, вступают в ряды «отчаянных» учениц, умеющих не только покорно «обожать» руководство, но и раздобыть через местного сторожа запретную свежую булку. Тема марионеточного существования, когда за ниточки людей дергает социально-общественный строй России, лишь эхом раздается в первом акте спектакля, тогда как во втором эта метафора материализуется на сцене в виде настоящего кукольного театра. Ученицы двигаются как тростевые куклы, ведомые классными дамами, которые сами выслуживаются перед директрисой.

Живая и добрая мадемуазель Верховская (Диана Морозова) – единственный в Смольном островок тепла и искреннего участия в делах учениц. Ее образ рисуется в теплом свете словно намеренно, чтобы зритель мог перевести дух. По другую сторону – злая мадемуазель Тюфяева (Татьяна Матюхова), написанная резкими, угловатыми линиями и увенчанная правильным классическим каре. Она не столько воспитывает, сколько подавляет, питаясь контролем и унижением. Между двумя крайностями балансирует «хорошая» Инспектриса (Янина Соколовская) – ее образ намеренно сложнее и противоречивее. Она соблюдает правила, держится ровно, не позволяет себе ни излишней мягкости, ни открытой жестокости. Но на контрасте с человечной Верховской и откровенно враждебной Тюфяевой эта сдержанная «правильность» выглядит едва ли не самой бездушной. Особенно после признания «отчаянной» Ратмановой (Мария Денисова), что это ее родная мать.

Появление в институте прогрессивных педагогов – Ушинского (Семен Шестаков) и будущего мужа Лизы Водовозова (Александр Трачевский) становится точкой невозврата, визуальным символом революции в устоявшемся укладе. Смольный наконец перестает быть для девушек тюрьмой, превращаясь в место обретения себя. Их пластика становится по-бунтарски свободной. В центре сценического пространства под ритмы техно рождается огненный вихрь из девичьих кокошников и сарафанов, накинутых на институтскую форму. Ее блекло-серый цвет, казавшийся символом порядка и власти, теперь искажается под алым светом софитов, теряя свою «святость». И этот свет не просто освещает, а заражает и перекрашивает реальность, превращая армию «идеальных» учениц в заложниц бушующей страсти.

– Почему все так сложно, хотя на самом деле так просто? – говорит об идее своей постановки режиссер. – Сама себе [я так] отвечаю: человеческая природа слишком сложная, чтобы сделать этот мир сразу простым, поэтому нам нужно пройти очень трудный внутренний путь, чтобы прийти к этому «просто» как к источнику свободы.

Действительно, отчего так непросто дарить детям материнскую любовь и слышать голос их сердца? Почему стремление дать достойное образование вдруг сталкивается с необходимостью отдать собственное дитя в лапы дикому зверю? Как вышло, что право учениц дышать воздухом здоровой, человечной атмосферы в институте, спать в теплых комнатах, есть сытно, прикасаться к настоящим книгам, и считаться личностью, а не «украшением чужой жизни, аксессуаром для мужчины», – все это превратилось в задачу почти непосильную?

Финальный аккорд спектакля – трепетное воссоединение Лизы с матерью, всепрощение и… сливочный пломбир в руках героев как воспоминание о вкусе счастливого детства. Не в грандиозных свершениях на поле просветительской деятельности, а в этой простой бытовой сцене заключено настоящее счастье для героев. Именно в этом «просто» – в тепле объятий, в невинной радости общего семейного «застолья» – и раскрывается главная ценность пройденного героями пути, преодолев который, они сумели сберечь в себе способность остаться по-настоящему человечными друг к другу.

Этот спектакль не развлекает, а пробуждает. После него хочется прочитать Водовозову, задуматься о том, какие стены мы возводим вокруг себя и как важно находить в себе смелость их разрушить. Команда «Истории одного детства» создала не инсценировку мемуаров, а живое высказывание, где история одной девочки становится зеркалом русской жизни, а ее борьба за свободу – вызовом каждому зрителю: а ты готов перестать быть марионеткой и оставаться человеком? И, возможно, именно так и должно звучать настоящее искусство: не гладя по голове, а задевая за живое, заставляя сердце биться чаще, а мысли – искать ответы на неудобные вопросы.

Полина Захаренко

Фотографии Марии Моисеевой