«Право оставаться поэтом»

Встреча с создателями спектакля «Марина»

26.02.2025

6 декабря 2025 года в Черной комнате состоялась творческая встреча с создателями спектакля «Марина». В ней приняли участие режиссер Владимир Богатырев и артисты Анастасия Волынская, Дмитрий Кривощапов, Евгения Белобородова и Константин Юрченко. Встреча «Право оставаться поэтом» прошла в рамках Молодежного образовательного проекта РАМТа «ТЕАТР+». Разговор провела руководитель Экспериментального центра по работе со зрителями Ольга Бигильдинская. Предлагаем вашему вниманию фрагменты стенограммы.

Ольга Бигильдинская. В последнее время наш театр поставил несколько спектаклей про писателей, по их биографическому или автобиографичекому материалу. И есть среди них исатели, к которым прикасаться безумно страшно. Я знаю, что некоторые режиссеры, например, ужасно боятся брать Булгакова и Толстого. И я бы в этот ряд поставила однозначно Цветаеву – из-за ее судьбы, из-за гениальности. И еще, мне кажется, что сложнее всего перенести на сцену историю про поэта. В чем заключалась основная трудность постановки спектакля про гениального поэта ХХ века?

Владимир Богатырев.  Я, прежде всего, отношусь к этому не как к биографическому материалу, а как к материалу, который затрагивает общечеловеческие проблемы, основываясь на биографии личности гениальной, прекрасной, удивительной. Мне кажется, что если биографический материал еще и про проблемы, которые волнуют нас всех – и про людей, и про человеческое, и про то, что может коснуться нас, – тогда это биографическое как бы отходит на второй план и является опорой для того, чтобы человеческие проблемы рассказывать.

Ольга Бигильдинская. В чем трудность поставить спектакль про поэта-гения?

Дмитрий Кривощапов. Как сказал Владимир Александрович, мы рассматривали Цветаеву, Ефрона, Асю, Алю, всех персонажей как биографических личностей только в застольный период. А дальше эти люди стали для нас очень близкими, очень понятными, назовем так, персонажами. Если мы ставим какое-то произведение вымышленное, то мы стараемся очеловечить героев. Здесь очеловечивать не нужно было. Здесь и так такие личности, такие судьбы! Сложность заключалась в том, что мы не могли это сделать хуже, чем это было на самом деле, в жизни Цветаевой. В этом заключалась, наверное, единственная сложность – выйти на тот уровень, на тот градус эмоций, состраданий, переживаний.

Анастасия Волынская.  Для меня трудность в том, что этот человек действительно реальный, и это Марина Цветаева. Для меня в этом вся трудность, потому что я же Настя, а она Марина Цветаева. И я до сих пор нахожусь в таких ощущениях трудных. И все-таки верю в то, что есть какие-то определенные вещи, небесные, скажем так. И Марина Ивановна, мне кажется, тот человек, который все равно неуспокоенный… Как будто она рядом в наших стихах, в ее книгах, в людях, и мне важно, чтобы она меня не прокляла как актрису («ну что ты вообще играешь, я вообще так не говорила»), чтобы я ее не предала, что ли.

Ольга Бигильдинская. Она присматривает за Вашей ролью, как Вы чувствуете?

Анастасия Волынская. Да, мне кажется… Ну, я верю просто в то, что есть какие-то мистические вещи у актеров. А тут Цветаева, которая живет буквально в стихах. И иногда страшные вещи происходили у меня лично на сцене, поэтому я очень к этому, знаете, священно отношусь.

Ольга Бигильдинская. Скажите, а насколько цветаевская поэзия была Вам близка до того, как Вы начали над этим спектаклем работать?

Анастасия Волынская. Очень [близка]. В 10-11 классе как раз больше всего мне нравились Вероника Тушнова и Марина Цветаева. Конечно, я увлекалась именно с точки зрения страсти, с точки зрения влюбленности, как она про это все пишет. Когда мы начали репетировать с Владимиром Александровичем, это оказалось все намного, намного глубже и сложнее, чем я к этому когда-то относилась.

Евгения Белобородова. Хочу добавить про Настю. Взгляд со стороны. В чем была сложность? Когда Настя стала погружаться в материал, она очень много прочитала, много узнала. И настолько ее это переворачивало, [будто] из нее выходили демоны – мы наблюдали некоторые ситуации, и это реально было жестко. Это бездонная пропасть, на самом деле: ее биография, ее книги, ее жизнь. Нам, актерам, неподвластно, наверное, все это изучить. У нас есть период – полгода-год, – в который мы погружаемся, далее у нас другие роли, другие репетиции. И вот Настя – одна из всех очень, наверное, глубоко погрузилась в Цветаеву, в ее жизнь, в ее обстоятельства. И это было порой страшно.
По поводу трудностей мы договорились так. Мы не будем никого обвинять, потому что очень много виноватых в ее конце. Мы рассказываем историю, как чувствуем ее сами по-человечески. И мы решили, что протянем эту историю, как она героически справилась с этой ситуацией, как героически ушла, приняла решение и сама ушла из жизни. У нас не было задачи приблизиться к этим образам один в один, поэтому мы пошли от себя, и это нам дало какую-то свободу и легкость по-человечески и по правде. Мама Аси и Марины, когда уходила из жизни, сказала: «Девочки мои, живите по правде». Вот этот лозунг я держу [в себе] перед каждым спектаклем.

Константин Юрченко. Было несколько сложностей, которые, в основном, связаны с некоторыми противоречиями. Во-первых, личность самой Марины Ивановны очень противоречивая. И информации о ней очень много противоречивой. Есть много желающих обвинить, очернить, разобраться, кто был прав, кто нет, и что было на самом деле. И мы старались пытаться ее понять и почувствовать, отделить зерна от плевел. А второе противоречие – это время, эпоха. Жила бы она в другое время, возможно, и не было бы столько испытаний и сложностей, вызванных обстоятельствами, в которых она оказывалась всю жизнь. И нам нужно было договориться, что мы имеем в виду, очем мы говорим, как мы к этому относимся, чему сострадаем, а чему нет, вычленить мысль, о чем мы будем играть и что это для нас лично значит. И когда мы к чему-то общему пришли, стали возникать и люди, и отношения.

Ольга Бигильдинская. Раз вы об этом заговорили, какие у вас были противоречия – в отношении каких цветаевских фактов биографии, и примирила ли вас работа над спектаклем с этим вашим представлением?

Константин Юрченко. Я думаю, что нужно разделять поэта и человека. Вот Вы говорите: Цветаева-мать, Цветаева-женщина, Цветаева-человек. Это, с одной стороны, разные ипостаси, с другой стороны, поэт – везде всегда не свой, всегда немножко не человек, всегда немножко что-то другое. И поэтому, если мы начинаем копаться в каких-то человеческих проявлениях, возникает сразу вопрос, достойно ли вообще это обсуждение поэта, стихов, литературы в большом смысле, какого-то художественного отношения к жизни или к профессии. Потому что есть поэт, а есть все остальное. Несмотря на то, что пьеса биографическая, все-таки мы говорим о художнике в большом смысле слова. И эти проявления, они оправдывают все остальное. Они как бы подкрепляют все остальное. Поэтому надо «мухи отдельно – котлеты отдельно».

Анастасия Волынская. Для меня лично, когда человек уже умер, это неуважение. Такое ярое желание человека, которым восхищаются, опустить и доказать, что да, у него были гениальные стихи, но зато, смотрите, какой он – как будто бы приравнять его к себе. И вот, мне кажется, наша задача была именно в том, чтобы не приравнивать и сравнивать, чтобы не осуждать. Когда мы начали все это изучать, мне очень сильно стало это мешать. Но это мне и помогло, помогли книги. Про любого человека при большом желании можно что-то найти. Марина Ивановна была для меня очень открыта, откровенна, и она меньше всего скрывала и была во всем очень стопроцентная. Может быть, иногда даже сгоряча чего-то писала и говорила, что, к сожалению, после ее смерти превратили во что-то плохое. Но мне кажется, мы как раз именно про то, чтобы не судить других – не судимы будете.

Ольга Бигильдинская. Да, мне кажется, вы очень деликатную интонацию выбрали.

Дмитрий Кривощапов. Сложно было не делать вид, что мы этого не замечаем, и в то же время рассказывать про другое, потому что мы не отрицаем эту информацию. Мы не можем судить ее, потому что мы не прожили ее жизнь. Мы не знаем, что такое «я каждый день чищу картошку, пальцы черные». Это же до какой степени нужно чистить картошку, сколько ее нужно чистить, чтобы пальцы почернели от грязноты этой картошки. О чем она говорит? Вообще вот на секундочку себе представить. Это такой человек, который через все это вырастил двоих детей. Он писал столько стихов! Такие мужчины, такие события! И революции, и эмиграции, и все. И ты думаешь: ну, наверное, я даже не могу себе представить ее жизнь, тогда почему я могу себе позволить ее обвинять?

Ольга Бигильдинская. Владимир Александрович, как Вы нашли эту тему? С чего началось?

Владимир Богатырев. У Алексея Владимировича была эта пьеса. И когда мы обсуждали что-то, он дал почитать. Я увидел там то, что меня сегодня очень сильно волнует. Может быть, это не только сегодня, но и вчера, и позавчера, и 20 лет, и 30 лет [назад]. Просто это легло на мое восприятие нынешнее или на какие-то мои ощущения сегодняшнего. Вдруг меня это зацепило эмоционально. И почему я вначале тоже на ваш первый вопрос ответил, что, прежде всего, это биографический материал, который несет в себе общечеловеческое. А когда это совпало и меня это задело – честно, человечески, эмоционально, – вот тогда я сказал Алексею Владимировичу, что прекрасно, это очень даже подходит.

Ольга Бигильдинская. Какие темы, вопросы, проблемы в этой пьесе Вас настолько зацепили, задели, совпали с Вами?

Владимир Богатырев. Это очень сложный вопрос, потому что там много всего. Есть вещи частные, есть сиюминутные, а есть вещи, которые личные. И всегда ищешь и то, и другое в материале. И в этом материале космическое я тоже пытался найти. Это можно повернуть по-разному. Скажем, человек и мир. Не будем говорить о каких-то частных вещах. Человек и мир, а в этом мире все – люди, родные, государство, система, планета и вот этот человек, просто человек, или человек талантливый, гениальный, как Цветаева, они как-то сосуществуют или не сосуществуют. И либо этого человека принимают и понимают, и он может существовать как индивидуальность, как личность, или не может – он попадает в обстоятельства, или существует такой мир, который на него давит, и в итоге с ним что-то происходит. И меня [задела] вот эта вот борьба Цветаевой, ее противостояние космическому масштабу, то есть миру, системе, много чего туда входит, включая даже родных и самых близких людей. И либо я могу раскрыться, либо меня не понимают, и я не могу реализоваться. Или реализуюсь, но, то, что есть во мне, к сожалению, как говорит Цветаева, в одной сцене, никому не нужно и нужно совершенно другое.

Анастасия Волынская. Может быть, век не тот.

Владимир Богатырев.  Да, может быть, век не тот. А, может быть, это людям не нужно. И мы на это наталкиваемся – в маленьком масштабе, в большом.

Анастасия Волынская. Я недавно рассказывала об этом Владимиру Александровичу, как была на одном спектакле и очень сильно плакала – настолько сильно в меня это попало, целый вечер после этого плакала. И для меня было страшно то, что я как будто бы одна из немногих, кто так ощутил творчество. И я в этот момент поняла, что так сильно искала в зале такого человека, с которым бы соединилась глазами, и мы как бы на секунду эту разделили. И вот я такого человека не нашла. И мне кажется, что у Цветаевой как раз, к сожалению, не было среди близких таких людей. Хотя она очень, очень искала.

Ольга Бигильдинская. А вот скажите, разве сестра не была таким близким человеком?

Евгения Белобородова. Они были очень близки в юности, как сиамские близнецы. Ася была мягкая, более сговорчивая, а Марина жесткая, резкая, беспринципиальная, и они дополняли друг друга. Но когда у них случилась личная жизнь, разные обстоятельства в жизни, взгляды их стали расходиться. Их пути стали разными, и это тоже нормально. Ася понимала Марину, но перестала ее принимать. И пыталась склонить ее на свою сторону, к своим каким-то идеалам. Но это было невозможно. Если бы ее не посадили, и они встретились бы в Москве, возможно, [между ними] был бы и мир, но они не встретились больше.

Владимир Богатырев. Туда можно вывести, но мне кажется, что в любом материале в космос надо выводить какие-то вещи. Понимаете, можно ли объяснить, что значит роза, которая прекрасно пахнет, или что роза такая красивая? Можно ли найти слова? Слова можно найти, но понимание этого, понимание. Это происходит через душу – не мозгами, а сердцем. Понимать по Станиславскому – это значит почувствовать. Почувствовать ее стихи, ее поэзию, ее позицию, ее взгляд, ее мировоззрение, ее мировосприятие. Почувствовать, то есть даже объяснить, что «мысль изреченная есть ложь», что какая-то сформулированная мысль – это уже ерунда, честно говоря, потому что слова лишь какую-то часть говорят того, что ты понимаешь, что искусство, если говорить о настоящем искусстве, оно как бы на уровне другого воспринимается, потому что я могу умом понять идею, мысль, но понять природу, понять, что такое бабочка, прекрасная бабочка – мы же можем описать красоту бабочки или стрекозы, или вообще вот эту красоту – невозможно. Это просто вот я чувствую, а Сидоров рядом сидит и не чувствует. Он чувствует, не знаю, какого-нибудь могильного червя, а у меня вкус, например, к бабочке – это же все разные вкусы, не уровня текста или ума, а уровня чувствования. Значит, вообще наше искусство и прежде всего театр должен давать чувствование, воспитывать его. Сейчас мы иногда скатываемся на обслуживание, а не воспитание чувствований. Либо мы воспитываем чувствование вот этих червей, значит, и нам нравятся начинают эти белые червяки, или мы воспитываем чувствование, восприятие этой бабочки, мира этих бабочек, стрекоз, потрясающее течение воды и так далее, и так далее.

Ольга Бигильдинская. Спасибо вам огромное за это объяснение, потому что я думала о природе одиночества Цветаевой и нашла очень интересную фразу из ее письма Рильке: «Я – многие, понимаешь?.. (Ненасытное множество!). И один ничего не должен знать о другом, это мешает. Когда я с сыном… то, что пишет тебе и любит тебя, не должно быть рядом…» Вот этих абсолютно разных сущностей в ней было огромное множество. Вы сказали, что отчасти ее понимала сестра, то есть какую-то ее часть понимала сестра, какую-то ее часть любил Сережа, что-то в ней видели другие люди, которые с ней в жизни соединялись и уходили, но ее целиком полностью не принял никто – так она чувствовала, и именно поэтому, наверное, и произносит, эту фразу, что личная жизнь не удалась, нет человека, который будет любить меня.

Владимир Богатырев. А в соотношении с миром, с планетой или вообще с окружением это переходит в то, что каждый человек индивидуален, каждый человек прекрасен, и не в каждом убивается мозг, как говорил Экзюпери... И если мы не поддерживаем эту каждовость, индивидуальность, единственность, этот мир, который с ним рождается и умирает, а мы хотим эти миры объединить, чтобы это был какой-то один общий мир, и все были мирики, мирики, мирики, которые одного качества и равноценные, тогда это ужасно. Потому что, по идее, живя в этом мире, мы должны приветствовать, когда мир каждого имеет возможность развиваться и существовать, и его могут поддерживать. А, к сожалению, ситуация для Марины Ивановны не была [такой].

Ольга Бигильдинская. В основе спектакля – пьеса Нонны Голиковой «Тоска по родине». И я знаю, что, когда Владимир Александрович берется за материал, он его всячески обогащает. Так в спектакль, помимо пьесы, вошли письма, воспоминания, какие-то еще стихи. Даже вор в спектакле читает. Поэтому наверняка каждый из вас что-то читал дополнительно помимо пьесы и своей роли. Скажите пожалуйста, какой материал, который вы привлекали к своему репетиционному процессу, помог создать вам ваши образы? Может, какой-то биографический факт, который вы вычитали, и где?

Анастасия Волынская. Я очень много прочитала, но начала с книги Марии Белкиной. Потом Цветаевские письма, все о Радзевиче, все их письма. Роман «Лебединая песнь» – вообще потрясающая книга, но она не относится [напрямую] к Цветаевой. Алины дневники.

Ольга Бигильдинская.  Какие биографические факты помогли сделать ваш образ?

Дмитрий Кривощапов. На самом деле, очень много наших репетиций начинались с того, что Владимир Александрович говорил: «А вот можно я вам кое-что почитаю?» –  открывал на какой-то закладочке книгу и читал: это для Эфрона, это для Мура, это для Аси, для Али. И вот из таких вот пазликов, каких-то выдержек… Наверное, это и личный опыт мой как мужчины, как мужа, как сына, как отца, в отношении к детям, в отношении к супруге. Плюс опыт Эфрона, о котором не так много, на самом деле, известно. И Владимир Александрович не говорил, как надо, он говорил: «Послушайте, я вам прочту». И после того, как Владимир Александрович читал, у тебя, конечно, кварки творчества крутились, вертелись: что нужно сделать, где это в себе достать. Владимир Александрович не даст соврать, два спектакля, наверное, назад, мы с ним поменяли одну из значимых частей в спектакле относительно моей роли, потому что я этого не понимал. Я не понимал, почему Сергей так говорит, и мы предложили вариацию.

Евгения Белобородова. Я у Владимира Александровича последние годы играю нередко в спектаклях. Признаться честно, когда я узнала о распределении, я подошла и сказала: «Владимир Александрович, миленький, отпустите меня, ну, давайте уже отдохнем друг от друга». А он мне говорит: «Женя, это Ваша роль, я хочу про чудо, я хочу про веру, про любовь, про что-то такое хорошее». И слава Богу, что меня не отпустил, потому что я очень люблю свою Асю и Алю, и даже Марию Белкину.
У меня интересная история связана с Асей. В моем родовом доме каким-то образом оказалась книга «Воспоминания Анастасии Цветаевой». Когда я поступила в Москве, приезжала каждый год летом к маме, заметила ее на полочке, взяла и попыталась начать читать, и у меня не получилось, отложила. На следующее лето опять то же повторилось, и на следующее лето, и она у меня отдельно лежала, и я думаю, ну когда-нибудь я ее осилю. И в какой-то момент, когда меня распределили на роль, мы про нее вспомнили. Я сказала: «Мама, ты должна мне нее выслать». Это судьба. Я благодаря Асе стала умнее, воспиталась, погрузилась в эту насыщенную, прекрасную жизнь: их детства, юности и так далее до событий трагических.

Ольга Бигильдинская. Что про свою героиню Вы оттуда узнали главное?

Евгения Белобородова. Я [была ею] восхищена, она потрясающий человек, потрясающая личность, сильная, мощная, маленькая женщина. И причем они были вдвоем воспитаны интеллектуально невероятно обширно, сколько языков знали и музыкальные были. И вот эти личности – совершенно разные, совершенно противоположные. Но для меня Ася – это идеал женщины: как она после смерти первого и второго мужа себя вела, приняла обет, она была верующей, и после всех этих мытарств по лагерям воспитала сына, у нее прекрасный сын вырос, и внучки, и дальше поколение пошло.

Анастасия Волынская. У Аси и Марины было очень интересное детство. Оно очень сильно отличалось от того, что было потом с ними.
А больше всего меня, конечно, поразила судьба Али – я про это вообще ничего не знала, она действительно была очень красивая, если посмотреть ее фотографии, причем лицом пошла в Эфрона, у нее такие большие глаза, красивые волосы, ну прям красотка. И, представляете, ее молодую, у которой была какая-то жизнь, вдруг арестовывают. Я читала, что с ней происходило в лагерях. Это, конечно, страшно. И страшно, когда ты понимаешь, что человек, который был в каких-то своих самых лучших годах, попадает в лагерь, и все. Все, во что она верила, кануло в Лету, и в итоге она вышла оттуда никем, очень старой женщиной, хотя была еще довольно-таки молодой. Вот этот факт про Алю покоробил прям сердце мое. Очень я плакала, кстати, по этому поводу.

Ольга Бигильдинская. Вы не говорите в спектакле о ее дальнейшей судьбе, но ведь это интересный тоже факт, что она потом, после всех своих ссылок и тюрем, все-таки занималась архивом своей матери. Хочется разрушить образ бунтарки, которая переметнулась к отцу и абсолютно не считала мать частью своей судьбы.

Анастасия Волынская. Остаток своей жизни она посвятила маме и папе. Она пыталась их реабилитировать. И это, конечно, тоже восхищает.

Константин Юрченко. Я должен сказать, что современный литературный мир просто изобилует материалами об Анатолии Тарасенкове, которого вы все прекрасно знаете, поэтому у меня, в отличие от моих коллег, трудностей нет. Ну конечно, про него мы выискивали что-то, но мне было интересно другое. Человек, страшно любя литературу, коллекционируя всю запрещенную поэзию и вообще в принципе всю поэзию, собрал огромную коллекцию. Сам, естественно, писал – и стихи, и какие-то критические статьи. И, наверное, осознавая уровень своих произведений в сравнении с теми, которые собирал, он с огромной любовью относился к произведениям других авторов и сохранил всю эту коллекцию, уберег многое от уничтожения и от забвения. При этом было множество сложностей: находясь в системе, он, может быть, и желая чем-то [Цветаевой] помочь, не мог этого делать. И есть противоречия внутри самой личности [Тарасенкова]: он, наверное, и себя прикрывал. Конечно, все это сыграть в двух сценах невозможно, но мы об этом много говорили.

Ольга Бигильдинская. Ну, на самом деле здорово, что Тарасенков и его жена Мария Белкина стали персонажами этой пьесы и нашего спектакля, потому что они сыграли действительно огромную роль в судьбе Марины Ивановны в очень опасное время. Они сохранили ее архивы и впоследствии способствовали выпуску книги посмертной, была написана эта потрясающая абсолютно биография Марией Белкиной, которая была не так хорошо знакома с самой Цветаевой, но впоследствии встречалась и с Ариадной, и наверняка с сестрой тоже. Эта биография должна быть обязательным приложением к нашему спектаклю, согласитесь.
Ну и мне хотелось бы сделать комплимент оформлению вашего спектакля и спросить о том, как это все рождалось. Этот полог совершенно прекрасный, у него столько образов, он еще и космос теперь – новый смысл появился, и совершенно потрясающе он падает в финале на сундук. Как рождался визуальный образ спектакля, и какие элементы сценографии вам больше всего нравятся, с чем интереснее всего работать?

Владимир Богатырев. Мы пошли от того, что все время как бы бездомно, все время переезды – по большому счету, [у нее] так и не было дома. Он был вначале, такой мистический и погибший для них, а так – вот эти переезды, все на ходу, это платформа. Что-то должно быть от мечты или от прошлого, где они познакомились: море, небо, мечты и облака – что-то такое. И тогда в итоге, видимо, возникла Марина, возник этот полог, который как-то меняется.

Ольга Бигильдинская. Цвет потрясающий.

Анастасия Волынская. Цвет Марины, морской.

Владимир Богатырев. Но тяжело очень было с этими со всеми ниточками. Я думаю, что артисты могут сказать, как они его ненавидят.

Дмитрий Кривощапов. Все непросто, но это творчество. Да, артисты осваивали кукловождение. У нас в совершенстве постиг ремесло Иван Забелин. Потому что сантиметр ближе, сантиметр дальше – уже не та картинка. Приходила к нам дирекция, все цеха приходили, все пытались понять, как реализовать то, что придумала Лилия (Л.Баишева, художник спектакля – прим. ред.). Это невозможно сделать двумя веревочками, нельзя, чтобы делали другие люди. Потому что все должно происходить здесь, творчески, в зависимости от того, что нам нужно. Если вы заметили, мы сами где-то что-то поправляли, чтобы создать полуоткрытость тайны Цветаевой, или где-то полузакрытость. Это неуправляемый капризный персонаж, но который создает нам здесь полностью творческую атмосферу.

Ольга Бигильдинская. Какой элемент декорации самый интересный для вас? С чем интереснее всего работать?

Анастасия Волынская. На самом деле, когда мы начинали, самое сложное было в Черной комнате играть... Во-первых, мало места, во-вторых, ты очень открыт, очень честен. А на подъем выходить было – «я вышла на сцену, буду сейчас петь» (сценическая площадка в спектакле чуть приподнята – прим. ред.). Изначально природа актерская сопротивлялась. Хотелось убрать его: мы не выше, мы говорим про сейчас, мы говорим тет-а-тет. Это, наверное, было самое сложное.

Евгения Белобородова. А метроном возник в процессе репетиции, вначале не было такой задумки.

Анастасия Волынская. Просто мы искали, как стихи читать. Кто был у нас [на спектакле], заметили, что мы все равно чуть-чуть открыты, то есть не только между собой. И поэтому думали, как же это сделать…

Владимир Богатырев. …чтобы не было художественного чтения. Потому что это же все искренне, это же сейчас рождается, это же ею сочиняется, и поэтому стихи не должны были быть стихами. И это просто искалось, честно говоря.

Ольга Бигильдинская. Интересно, кстати, про интонацию именно поэта.

Владимир Богатырев. Она совершенно другая. И отсюда возник метроном тоже, чтобы не было художественного чтения. Когда это попадает в какую-то привычность, банальность, тогда мы не про поэта говорим, а про артиста, который начинает читать.

Ольга Бигильдинская. Кстати, то, что вы его выносите, это тоже особая смысловая нагрузка, и это так здорово, когда вы в последней сцене выходите в обнимку с этим метроном.

Дмитрий Кривощапов. Очень интересное сочетание какой-то фривольности, что ли, при чтении стихов – вот Настя читает стихи, как бы прочитала Цветаева, но как чувствует Настя, Женя, Костя – и при всем при этом существует неотъемлемая система ритма, который над тобой как дамоклов меч, и хочешь ты с ним, не хочешь, он все равно есть. Контрапункт творчества и какой-то системы, о которой мы говорим.

Анастасия Волынская. Владимир Александрович говорит, мне ни в коем случае нельзя читать от души – обязательно нужно как Цветаева читать. Это очень сложно, и мне кажется, я до сих пор пока еще ищу. Но я читала, кстати, что Цветаева очень хорошо читала. У нее был авторский, поэтический голос и при этом все равно человеческий. И это совместить очень сложно.

Константин Юрченко. Вот как говорят, что музыка – это математика в нотах, и человек может прочитать музыку, услышать ее с листа, так же в стихах, помимо смысла и слов, есть музыка, и люди в большинстве своем эту музыку не слышат, и поэтому это очень обидно, что мы слышим только слова и рифмы. Там есть мелодия, зашифрованная в строчках; помимо смысла слов, ты можешь слышать эту музыку.

Анастасия Волынская. Да, а Марина Ивановна, она же потрясающе играла на фортепиано. Мама Асю и Марину приучала играть, и у Марины очень хорошо получалось, и даже думали, что она будет великим музыкантом. У нее действительно был какой-то слух потрясающий, и вообще она хорошо разбиралась в сольфеджио, в музыке, и, собственно, многие ее стихи поются, потому что они очень музыкальные.

Константин Юрченко. Там не нужно сочинять мелодию, она уже написана, те, кто написали музыку на стихи Цветаевой, мне кажется, на самом деле, своровали, она уже есть там, просто нужно ее услышать.

Анастасия Волынская. Этим и отличаются ее стихи от других поэтов, мне кажется.

Ольга Бигильдинская. Ой, как интересно мы от сценографии перешли к ритму, к музыкальности стиха. Хотела задать еще вопрос. Мало у кого так меняются костюмы в этом спектакле, как у Марины. В каком костюме Вам интереснее всего работать? И какой из них, как Вы думаете, отражает внутреннюю сущность Цветаевой? Она все-таки любила одеваться.

Анастасия Волынская. Первый мой костюм, который я меньше всего люблю, кстати, он довольно-таки фривольный, потому что очень просвечивает. Но это как раз тот костюм, в котором она встретила Сережу Эфрона.

Ольга Бигильдинская. Это бордовое платье, да?

Анастасия Волынская.  Да. Мне кажется, еще берет, почему-то бордовый этот берет и эти ее башмаки, немецкие ботинки, которые у нее во втором акте. Может быть, все-таки плащ. Пальто и плащ. Хотя… и платок, наверное. Он надевается в конце, и мне даже как будто играть ничего не надо – он создает такой пласт тяжести, и я ее очень люблю.

Ольга Бигильдинская. А последний вопрос будет незаземленный, если можно. Скажите, что из поэзии Цветаевой на сегодняшний день попадает в Вас?

Анастасия Волынская. Давайте так я скажу: мое любимое стихотворение в этом спектакле – это когда она дочери читает. Ну это мое такое ощущение: я бы, наверное, его и своей дочери бы прочитала, и себе бы, и другой женщине, что, в общем, вот это стихотворение, которое я читаю. Что «завтра будешь старой», а «остальное, деточка, забудь».

Владимир Богатырев. Жизнеутверждающе.

Анастасия Волынская. Оно про то, что жизнь скоротечна, на самом деле, для всех. И когда я это читаю, как бы понимая, чем все это закончится, понимая вообще про жизнь про сегодняшнюю и про нас, про жизнь Цветаевой, оно в меня очень, конечно, попадает. Но вообще, мне кажется, у нее каждое стихотворение… Она необъятна, Марина Ивановна, она очень широкая, она высокая, глубокая, она вот прям масштаб, и она масштаб в стихах, масштаб в жизни. И мы как будто бы иногда все, я в том числе, наверное, пытаемся ее чуть-чуть под себя как-то в свои рамки… А нам нужно для нее немножечко расширяться и развиваться в разные стороны.

Видеоверсию встречи смотрите в группе РАМТа во «ВКонтакте»

Фрагменты стенограммы подготовили
Ольга Бигильдинская
Анна Сливко

Фотографии Марии Моисеевой