«Детство как камертон жизни»

Встреча с создателями спектакля «Лева»

28.04.2026

28 января в Черной комнате РАМТа состоялась встреча с создателями спектакля «Лева» – писателем Борисом Минаевым, режиссером Рузанной Мовсесян и артистами постановки: Сергеем Печенкиным, Андреем Бажиным, Татьяной Веселкиной и Виталием Тимашковым. Встреча «Детство как камертон жизни» прошла в рамках Молодежного образовательного проекта РАМТа «ТЕАТР+». Разговор провела руководитель Экспериментального центра по работе со зрителями Ольга Бигильдинская. Предлагаем вашему вниманию фрагменты стенограммы.

Ольга Бигильдинская. Дорогие друзья, добрый вечер. Вы знаете, так получилось, что в прошлом году РАМТ поставил несколько спектаклей по биографическому или автобиографическому литературному материалу. И сегодняшний спектакль тоже попадает под эту категорию. Спектакль «Лева» поставлен по рассказам Бориса Минаева. И, что приятно, сегодня мы можем пригласить автора на нашу встречу. Борис Дорианович, мы очень рады, что Вы сегодня с нами. Еще приятно, что после премьеры режиссер рад видеть автора, а автор рад видеть режиссера.

Рузанна Мовсесян. Это правда, это редкое.

Ольга Бигильдинская. И когда еще режиссер просит позвать автора, это вообще счастье необыкновенное, поэтому мы тут все полюбовно. Я надеюсь, что у нас будет сегодня еще и диалог с залом. А первый вопрос, конечно же, к автору. Борис Дорианович, понятно, что эти рассказы не до конца автобиографичны, Вы рассказывали, что в них есть и собирательные образы. Но насколько театр почувствовал и понял в этом спектакле автора?

Борис Минаев. Ну, безусловно, для меня этот спектакль – одно из важнейших событий в жизни, и счастье было его смотреть. Я смотрел три или четыре раза. Каждый раз была такая эмоция сильная, что я решил пока больше не ходить. И хотел бы тут добавить, что на самом деле автор-то инсценировки Рузанна Мовсесян. И [ее инсценировка] соответствует моему восприятию времени. [Ею] очень тонко уловлено мое отношение ко времени, к родителям, к себе.

Ольга Бигильдинская. Один исторический факт. Театр эпохи Бородина начинался со спектаклей по материалам Юрия Щекочихина. А Щекочихин был примером в профессии для Бориса Дориановича, когда тот был еще подростком: по профессии Борис Дорианович журналист. И в этом есть какая-то преемственность, что люди одной крови являются авторами этого театра. И в том, что Рузанна этот текст выбрала, тоже есть хорошая преемственность. Поэтому очень хочется поговорить сейчас о точках соприкосновения. Рузанна, я знаю, что это единственный материал, который Вы сами не выбирали, Вам предложил его Алексей Владимирович Бородин. В чем Вы с ним совпали? В какой момент поняли, что да, однозначно будете ставить его?

Рузанна Мовсесян. Я вообще не сразу это поняла, хотя совпадение было сразу, в сердце сразу попало мне. Я прямо увидела эту жуткую картину, этот черный парк под дождем, и этот дядя Юра, скукожившись, сидит и говорит: «Мне же осталась неделя, мне осталась неделя». Борис Дорианович потом мне сказал, что совсем не так все драматично было на самом деле. Но я когда читала, этот момент меня просто порвал. А Бородин мне дал вот такую пачку, у него распечатано было на листах А4, это не книга была. И там было, наверное, рассказов 50, мне кажется. И я читала, читала подряд, такой мир прям целый. Мне сразу было предложено на Большой сцене делать утренний спектакль по этому материалу. И я сказала категорически: нет, я это делать не буду в таком виде, и что единственный вариант, как я это вижу – это маленькая сцена и спектакль для взрослых. И все это было отложено очень надолго. А рассказы мне страшно понравились, я их читала просто для удовольствия, но совершенно не представляла, как это можно сделать. Потому что мне сразу показалось, что это совершенно не годится для Большой сцены, для утренника. И я перестала как про театральный материал об этом думать вообще.
А потом… потом почему-то я купила книжку «Детство Левы». Мне как-то не нравилось, что вот такие прекрасные рассказы у меня лежат просто в листах А4. В каком-то замусоленном виде какая-то лежала стопка, которая не похожа на книжку. Я так не люблю. И я купила книжку, и в книжке оказался рассказ, которого не было там, в этой стопке. А я думаю, его не было там, потому что в той стопке была приписка Бориса Дориановича, что вот, мол, Алексей Владимирович, посылаю то, что, на мой взгляд, больше подходит для театра. Я не знаю, какие у Вас были критерии отбора, но этого рассказа там не было. А в книжке он был, и назывался «Осень». Я когда его прочитала, я поняла, что я делаю.
Это рассказ, где идет дождь, а Лева стоит в подъезде. Он, наверное, действительно самый несценичный по своей сути. И, может быть, я понимаю, почему он не был выбран как рассказ, подходящий для театра. Но это абсолютное чудо. Это не потому, что автор рядом со мной сидит, а это просто реально чудо. Он вообще как стихотворение. Я из него сделала основу для всего спектакля и чем только не начинила. Конечно, как форму, как стихотворение, мы его испортили, естественно. Но театр – это жирная вещь, грубая. Надеюсь, что какую-то новую он форму приобрел.

Борис Минаев. Приобрел.

Рузанна Мовсесян. Мы редкая пара с Вами. Мы очень друг друга полюбили сначала заочно, а потом в реальности. В общем, это удивительный рассказ. И когда я прочитала, мне стала понятна форма. Я сразу увидела, как я могу это сделать. Огромное количество рассказов про Леву, они все прекрасны совершенно. Но как из них делать сценическую историю? На сцене должно с чего-то начаться, как-то развиться, чем-то закончиться, должна быть эта сквозная история. И вот эта сквозная история мне сразу увиделась.

Ольга Бигильдинская. На самом деле, этот рассказ позволил и характеры персонажей раскрыть. Катерина Антонова писала в «ПТЖ» об этом спектакле, что это «психологический театр, который не про идеи, а про людей. Сознательно простой театр, за чистотой замысла которого стоят десятилетия работы в профессии, много несделанных спектаклей, тонны разочарований в себе и людях <…> и вера в людей, в себя и в жизнь». Катя делает массу комплиментов нашим актерам и говорит, что все «как на подбор, каждый драгоценность». Говорит о том, что режиссер работает «очень избирательно» и массу комплиментов делает Рузанне, и мы со всем этим согласны абсолютно. И еще: «…общая атмосфера времени <…> требует сегодня хоть какого-то выхода в свет, в нормальность. «Лева» этот выход нам всем дает».
Это был такой мостик, переход к разговору с актерами, потому что, действительно, это психологический театр, казалось бы, очень простой, но браться за него ужасно страшно, потому что это театр про судьбы людей. Там есть, конечно, действие. Но весь спектакль состоит из портретов, где даже за самой маленькой ролью – огромная судьба. Серегин папа с арбузами — маленький эпизод, но сколько смысла в том, что он дыню Леве отдает: ведь тот ему мир сейчас открыл, заставил остановиться наконец. И вот каждая ваша роль именно такова. И первый вопрос к артистам будет такой. Через какие моменты этого текста вы начали его для себя открывать? В какой момент поняли, что тоже хотите эту историю рассказывать? Когда этот текст начал становиться вашим?

Андрей Бажин. Я последним, случайно попал в этот прекрасный коллектив. Когда меня пригласили, я стал читать инсценировку, не очень, может быть, внимательно, потому что не очень доверяю инсценировкам. А потом в конце уже, когда уже почти отказался внутренне, смотрю, у меня глаза мокрые – слезы на глазах. Стоп-стоп – почему это произошло? И я стал перечитывать уже более внимательно, с большим уважением к тому, что я читаю. И действительно очень захотел попасть в эту историю и изо всех сил старался соответствовать.

Ольга Бигильдинская. В какой момент слезы потекли?

Андрей Бажин. В конце. Там ничего не происходило такого, а мой организм откликнулся эмоционально – значит, что-то по сути происходило, что, может быть, я вначале отвергал. На мой взгляд, там есть чистота и искренность.
Я учился на Дальнем Востоке, у нас был прекрасный педагог, великий артист Андрей Александрович Присяжнюк. И вот он говорил, что нужно свое творческое впечатление подпитывать и брать именно из детства: вспоминать детство. Когда мы дети, мы искренне и чисто воспринимаем все, что вокруг происходит: людей, события. И вот эта чистота, искренность, наивность и при этом глубина, она в Ваших произведениях существует. И это, наверное, меня подкупило прежде всего, и я с большой радостью участвую.
Еще Вы начали с отношений режиссера и автора. Я был свидетелем одного случая, очень показательного для меня. Во Владивостоке был такой автор Александр Плетнев. У него было прекрасное произведение «Шахта»: он сам был шахтер, описал то, что знал, опыт своей жизни. И был такой великий режиссер Табачников, которого отправили почему-то на Дальний Восток, и он всю жизнь пытался вернуться в Москву на белом коне. И вот ему нужна была победа, и он поставил этот спектакль, пригласил всех, от кого зависела его дальнейшая судьба. Спектакль великолепный. И вот премьера. Мы все рады, все в цветах, зал, аплодисменты, буквально вытаскивают автора из зала. Он выходит и говорит: «А я этого не писал».
Сейчас, к сожалению, часто режиссер чувствует себя главным. Автор – это в лучшем случае повод для того, чтобы поставить спектакль. Раньше авторов вскрывать нужно было. А сейчас больше про себя и совершенно к произведению это не имеет никакого отношения. И вот это ваше единение, то, что вы довольны друг другом и результатом спектакля, в котором, в том числе, и я участвую, дорогого стоит. Я думаю, что это идеальные отношения между автором и режиссером. И дай вам Бог в дальнейшем еще подобное.

Ольга Бигильдинская. В какой момент вы начали присваивать этого автора и хотеть тоже участвовать в этой постановке?

Виталий Тимашков. Меня, во-первых, подкупил коллектив. Рузанна умеет это делать – она умеет собирать тех, кого любит, с кем она работала. Меня зацепила, конечно же, последняя история, «Светлая полоса». Это меня окунуло сразу же в мое детство. Я свою светлую полосу помню хорошо, и после событий, когда потерял отца пять лет назад, она очень остро во мне горела. Свои эпизодические роли я тоже полюбил. Но эта любовь ко всему, что мы репетировали, произошла, когда мы прочитали «Светлую полосу». Это было очень по-настоящему, очень искренне и очень меня тревожило. И я понял, что невозможно отказываться от таких предложений.

Татьяна Веселкина. Для меня это «Мамин хвостик», и как я помню маму и папу в детстве, закольцованный со «Светлой полосой». Только у меня обратная сторона – конец светлой полосы. И ты понимаешь, насколько это счастье, что она есть в жизни каждого человека. И понимаешь, что она заканчивается в единый момент, и ее можно только вот как этот дождь услышать. Мы же редко себе этот вопрос задаем, где она закончится: через минуту, через день? И вот это ощущение поймать: «А как мама стояла у окна... А как не про что было говорить с этой бабушкой…». И ощущение сиюминутности и ценности этой сиюминутности. И того, что мы еще живы, потому что мы это ощущаем. Меня подкупило это просто на корню.
Я к этому спектаклю отношусь не как к актерскому или театральному эксперименту. Я обожаю роли, в которых не надо думать, что ты делаешь. Только моя какая-то внутренняя работа: а что я здесь чувствую. И тогда и руки, и ноги делают то, что нужно делать. И глаза смотрят туда, куда нужно. Тебе ничего не мешает, потому что, когда растворен в моменте сюжета, касающемся главного героя, он и твой, личный. Все приходит само собой. И в этом смысле, наверное, этот спектакль для меня душевно очень легкий, при том, что переживаний в нем, может быть, больше, чем в каких-то других спектаклях. Легкий, потому что ты себя в этом не насилуешь. Ты просто приходишь и растворяешься в партнерах, в темах, в ритмах этого спектакля. И он мне этим очень-очень дорог.
В нем нет еще потолка. Он может расти и развиваться, потому что мы каждый день разные. Каждый день чувства наши, соприкасаясь друг с другом, имеют совершенно разный баланс. И тем он и прекрасен. И каждому залу он откликается совершенно по-разному, что тоже очень трогательно, и мы это за кулисами чувствуем, поскольку вы слишком близко сидите и ваши глаза мы видим.

Сергей Печенкин. Когда мы начали работать, для меня очень важным было, когда Рузанна помогла найти драматургическую основу этого текста, когда она сказала, что Лева повзрослевший приходит в какой-то кризисный момент своей жизни в полуразрушенный дом и начинает вспоминать – для того, чтобы какую-то почву, которую он потерял, найти. У всех нас бывают какие-то кризисные моменты в жизни, и человеку нужна подпитка, и очень правильно, что мы все из детства. И вот у Федора Михайловича Достоевского в «Братьях Карамазовых» Алеша в последней главе говорит, что очень важно иметь какие-то из детства моменты счастья, на которые ты потом будешь опираться. Потому что кризисов будет много, и ты должен иметь опору. Ты должен знать, что вообще-то тебя любят.
И вот мы определили, что я в минуту болезни душевной сюда прихожу, и постепенно, проживая те события жизни, боли, непонимания, которые были у меня в детстве, вылечиваюсь благодаря этим воспоминаниям, получаю силы жить дальше. И в конце спектакля ухожу из этого дома выздоровевшим человеком. Вот эта история мне очень понравилась, и большое спасибо Рузанне, что она так это повернула. На этой основе я пытаюсь делать свою роль.

Ольга Бигильдинская. Хочется поговорить о персонажах этого спектакля и книги. Поэтому первый вопрос у меня будет, Борис Дорианович, к Вам. Несмотря на то, что много собирательных образов в Ваших рассказах, мама-то Ваша?

Борис Минаев. Папа и мама. Они все существовали в реальности. Конечно, есть моменты, которые Рузанна просто дописала, они небольшие, но я их чувствую. Или маленький рассказ «Осень» – это зарисовка, а он поднят там на какую-то высоту. И в каждой роли, в каждой детали что-то новое, чего, конечно, нет в книжке. Мама моя. Больше того, она смотрела этот спектакль, и ей понравилось. Для меня, конечно, тоже самый такой эмоционально проникающий в меня момент – это отношения родителей, которые очень точно решены.

Ольга Бигильдинская. Когда я перечитывала рассказы, которые легли в основу нашего спектакля, вдруг подумала, что мамина способность отвечать на вопросы и не рассказывать сказки до конца как будто бы повлияла на последующий выбор Вами профессии, что Вы стали много сочинять. Действительно ли это так, или это мои фантазии, моя догадка? И вообще, какие качества мамы сформировали Вас в будущем как писателя, журналиста и человека?

Борис Минаев. Она же ученый, химик, технолог – это очень далеко. Но она очень любила литературу, и до сих пор, когда мы с ней гуляем, выдает километрами стихи Есенина, других поэтов. Я не знаю, как она повлияла на мои творческие способности – [наверное], просто тем, что она такой живой, удивительно позитивный и мудрый человек. Я у нее учился отношению к жизни скорее, а не к литературе. Как и в рассказе «Мамин хвостик», она действительно очень много рассказывала разных историй. Я просто забывал обо всем, когда ее слушал. Я хорошо помню это ощущение, поэтому старался его выразить в этом рассказе.

Ольга Бигильдинская. А можно я сразу про папу спрошу? Ведь это уход из жизни папы способствовал тому, что Вы начали записывать эти рассказы, вспоминать свое детство. А какие папины качества Вам хотелось больше всего зафиксировать и запомнить? И удалось ли, кстати, это отразить в нашем спектакле?

Борис Минаев. Конечно, уход папы был для меня таким, как сейчас говорят, триггером, причиной, что меня побудило эти рассказы дописать. Потому что эта боль, когда он внезапно рано ушел, в 49 лет... Мне хотелось как-то его восстановить, воплотить, воссоздать – это я делаю в других книжках, но главным образом, конечно, в этой. Мой папа был небольшого роста, совсем не таких богатырских кондиций, как Иван Воротняк. Но Иван удивительно передал его лаконизм в выражении своих чувств и внутреннее мужское достоинство, силу характера. Он работал на текстильном производстве, был застенчивым человеком, но умел так разговаривать с людьми, что его слушали всегда, и благодаря этому внутреннему камертону он шел по жизни. Люди как-то к нему по-особому относились. И мне кажется, у Ивана это получилось [выразить]. Там, конечно, другая тема – их любовь, это очень точная тема моих детских рассказов. Она не очень, может быть, выявлена, но Рузанна и актеры это выявили. Это меня поразило наповал.

Ольга Бигильдинская. Мне очень бы хотелось, чтобы Вы рассказали, как подбирали актеров на эти две роли: мамы и папы?

Рузанна Мовсесян. Даже не знаю, честное слово, потому что здесь уникальная компания артистов на самом деле получилась. Я, во-первых, абсолютно во всех попала. Ну вот с Левой как-то я не очень поняла сразу. А помимо этого, это еще все люди, с которыми я уже работала и которых и по работе, и по-человечески знала и любила. И мне кажется, это тоже нам в огромной степени помогло, потому что театр – дело душевно тонкое. Когда складывается правильная компания – это очень важно. Я очень ценю своих артистов, потому что, на самом деле, не все меня выдерживают, не всех я выдерживаю, не все понимают и разделяют то ощущение мира, которое у меня есть.

Ольга Бигильдинская. Поговорим о других персонажах. Вот Жора Нудель, который вызывает и неловкость от того, как он с женой своей обращается, и восторг невероятный, как он любит этого Пушкина. Андрей Юрьевич, Вы сами подбирали стихи Пушкина для своей роли?

Андрей Бажин. Вот здесь я позволил себе предложить, несмотря на автора и на режиссера, потому что я действительно очень люблю и поэтому использовал то, что уже знал.

Ольга Бигильдинская. То есть Вы просто разговариваете стихами Пушкина и за кулисами, в обычной жизни?

Андрей Бажин. Да-да-да. Знаете, я очень любил Александра Сергеевича Пушкина до момента встречи [с ним] в этом спектакле. Здесь есть один секретик, из-за которого я каждый раз напрягаюсь. Это чисто психологический момент. Вы смотрели спектакль, и там есть сцена, когда я читаю «Подымем стаканы, содвинем их разом» – известнейшее великое произведение Александра Сергеевича Пушкина. И вот я его никак никогда не мог рассказать полностью и правильно. Если вы замечали, я начинал либо эмоционально прикрывать это, либо мне стал товарищ помогать. Это значит, я в этот момент забыл текст. Как это можно забыть? Там на какие-то рельсы становлюсь, которые мне мешают, и я все время какую-то ошибку допускаю, поэтому и Пушкина меньше стал любить.

Ольга Бигильдинская. Рузанна, скажите, а почему было важно историю про Жору Нуделя рассказать?

Рузанна Мовсесян. Жора Нудель – это, конечно, невероятно театральная история номер один. Там есть что играть артистам. Такое количество прекраснейших рассказов, что глаза разбегались. [Но] я искала ярких людей. Мне важно было, чтобы через этот подъезд прошло огромное количество разных людей. И вот это огромное количество людей, город, состоящий из людей, дом, состоящий из людей, жизнь, состоящая из людей, которых мы встречаем – вот что было важно сделать. Я выбрала по принципу, кто для меня больше всего был трогательным, каким-то откликающимся. Но Жора Нудель был вне конкуренции по театральности самого сюжета и этой великолепной сцены за столом, которая написана великолепно драматургически.

Ольга Бигильдинская. Виталий, Ваши роли в этом спектакле поражают своей контрастностью. А какая Вам из этих трех ролей больше всего по душе?

Виталий Тимашков. Мне все три роли как-то одинаково по душе. Я их одинаково люблю. Потому что, когда история про дядю Пашу со второго этажа, там у нас сговор определенный: кто мы друг другу с Дашей, почему мы не можем быть вместе. Это интересно играть, Вторая роль Овалова мне очень нравится, я вообще люблю характерные роли, мне нравится купаться в этом. А третий, дядя Юра, он самый щепетильный для меня. И это интереснее, когда ты молчишь, когда ты можешь проживать. Некий дзэн включается: зритель сидит, ты сидишь за ширмой, слушаешь, и у меня видеоряд идет: вот они говорят, и я все это принимаю, это было все со мной. Эту роль как раз-таки надо не сыграть, ее надо проживать. И Рузанна молодец, что выбрала именно камерный исход этой истории, потому что я не представляю, как это можно было бы на Большой сцене играть.

Ольга Бигильдинская. Танечка, Ваши три роли. Вам какая дороже?

Татьяна Веселкина. Это все равно, что выбирать, какая мне рука дороже. Они вообще не соприкасаются. С историей с соседкой Олей с четвертого этажа – это вообще привнесенная история из опыта Рузанны. Это у нее в доме живет такая соседка с четвертого этажа. Рассказанная ею история трогает и входит в линию этих персонажей и, может быть, для контраста дана, потому что здесь люди теплые встречаются Леве в основном. По спектаклю получается, он вспоминает тех, которые оставляют теплый след у него: сочувствие к Нуделю, восхищение дядей Юрой. А Ольга, она проходит мимо, но оставляет вот эту штуку, что соседи знали и молчали. Всех людей просто любить за то, что они остаются иногда людьми.
Поклон Маше Утробиной, потому что меня просто забавляет этот фокус, что после Маруси Ивановны через две секунды я могу взять да выйти Леночкой. И все мне нравится. Мне нравится лук, который превращается, мне нравится Леночка. Ведь иногда ты готовишься к чему-то такому большому-большому, а потом все оказывается так смешно, что ты настолько преувеличиваешь то, что неважно, и недооцениваешь то, что важно. Эта любовь ее к этому Нуделю – складная, нескладная, – и этот Пушкин, который живет у них, и эти столы, которые накрываются… Вот есть жизнь, да? Которую ты создаешь, которую ты оживляешь, в которую ты вдыхаешь воздух. А потом он плачет, и счастье взяло и кончилось. И несем мы этот стол, как развалины нашего счастья. Но несем вместе.
А Маруся Ивановна мне просто очень нравится. Она мне напоминает мою бабушку, которая имела ту часть сердца, которую могла отдавать вот с такой наивной, незащищенной отдачей. И этому мальчишке, который ее поймал, в своей беззащитности она не может, как взрослый человек, сопротивляться, а уходит как будто бы в игру с местью, с этим луком. Мне нравится это перевоплощение, потому что вдруг в актерской судьбе дорастаешь до каких-то ролей, в которых тебе не надо ни гримироваться, ни переодеваться – ты надеваешь розовую кофту и как будто бы переходишь в Марусю Ивановну. И это великое счастье актера, когда такие роли попадаются на его пути. Поэтому они рождаются с радостью и азартом.
Вы сказали в какой-то момент про подъезд, что это территория безопасности для Левы. Но вот эти наши воспоминания о детстве с ощущением безопасности [у нас оттого], что все хорошо кончилось. И это, может быть, самая главная защита Левы в этом подъезде: эти запахи, эти стуки, это эхо, эти соседи. А главное – голос мамы: «Лева, еще две минуты». То есть через две минуты все равно придет мама, его заберет, обнимет, и все плохое, что может быть, закончится, все будет хорошо. Мне кажется, это важнейшая тоже штука, когда мы знаем, что все будет хорошо.

Ольга Бигильдинская. Сережа, попробуйте мысленно пройти через всех персонажей, которые вам встречались в этом спектакле, и сказать, какие наиболее серьезные уроки преподнесли герои этого спектакля главному герою?

Сергей Печенкин. Когда я играю спектакль, я становлюсь Левой. Еще из-за того, что такие замечательные партнеры – редкое счастье, когда в спектакле ты не воспринимаешь, что это вышел твой партнер просто в костюме. Здесь у меня полное ощущение, что ко мне выходит Маруся Ивановна, ко мне приходит дядя Паша, ко мне приходят Жора Нудель и Серегин папа.
Что касается дяди Паши, я делаю вывод, что в любви надо не бояться говорить и поступки совершать, в любви нужны поступки.
С Марусей Иванной... В тот момент, когда Лева лук разорвал и входит Маруся Ивановна, я раскаиваюсь в том, что сделал. Меня пронзает такая боль. Я вижу человека, который для меня хотел устроить какую-то игру– это все продолжение жизни, – и я эту жизнь, этот лук и жизнь этого человека, который пытался что-то светлое со мной сделать, взял и уничтожил. И в силу возраста я не смог сказать «прости». А это в жизни, наверное, самое сложное – сказать «прости», причем, сказать близкому человеку, потому что они с Марусей Ивановной же в какой-то момент стали прямо близкие. Они друг друга воспринимают абсолютно как своих. Хотя колоссальная разница в возрасте, но вот этот азарт спора делает их обоих детьми.
Про дядю Юру. Это, конечно, колоссальная благодарность человеку, который столько для тебя сделал, который дарил аквариумы. И вот эту тайну, которую от меня скрывали, я пытался понять, что же там за ситуация вообще? И в конце, когда я ее узнаю, какое-то сочувствие к этому человеку, любовь, понимание.
Про родителей не знаю насчет уроков. Я могу сказать, что благодаря Рузанне в нашей [сценической] семье проросла какая-то действительно настоящая любовь. Я смотрю на Нелли глазами сына, это абсолютно мама для меня. И так же на Ваню я смотрю, он для меня папа. Мне не приходится играть. Вот это чрезвычайно ценно в этом спектакле.

Борис Минаев. Когда я увидел Леву, меня поразило, что есть актер, который может быть одновременно взрослым и ребенком абсолютно органично. Это, мне кажется, какая-то потрясающая способность режиссера и актера сделать так.

Рузанна Мовсесян. В рассказах есть поразительное свойство, что, вроде бы, мы смотрим глазами ребенка, но видим очень взрослое понимание ситуации. И в этом парадоксальность рассказов. Почему у меня идея сделать детский спектакль из этого категорически вызвала отторжение, потому что там совершенно недетский взгляд и недетские нюансы, которые автор видит.

Ольга Бигильдинская. Эту встречу мы назвали «Детство как камертон жизни». Скажите, считаете ли вы, что ваше детство является камертоном вашей жизни и в какой момент своего детства вам хотелось бы вернуться хотя бы на одно мгновение?

Борис Минаев. Эта книга сильно поменяла мою жизнь, она вся про детство, я продолжаю про него писать. Потому что это была такая для меня важная вещь. Я возвращаюсь в тот двор. В дом я, правда, не захожу. Ну, там, во-первых, кодовые звонки. Но во дворе я бываю. Мне снятся сны про то, что я опять там живу. Не знаю почему. Но живу уже взрослым человеком.

Рузанна Мовсесян. Я, наверное, никуда бы не хотела возвращаться. У меня было счастливейшее детство. Но что касается вот этого ощущения, которое есть в спектакле, собственно, про которое мне хотелось все это делать (и, мне кажется, вроде получилось): что это люди, люди, люди, люди. Я все больше понимаю, что состою из людей, которые были в моем детстве. Без людей вообще не о чем говорить ни в хорошем, ни в плохом смысле. Люди, которые были, к ним хочется возвращаться. Но не в детство, а в это ощущение, что чего-то ты не договорил с этим человеком, а он уже ушел. И вот такие чувства, конечно, очень часто я испытываю.

Сергей Печенкин. В детстве заложено, наверное, то, чем я всю свою жизнь и занимаюсь. Там было много всякого: и смешного, и прекрасного, и счастливого, и трагического, и грустного. Помню, как в детском саду мы играли с девочкой в дочки-матери и – моя первая личная трагедия – сердце мое было разбито. Мы были королем и королевой, и я поцеловал ей руку. И она потом говорит: «А я руку песком натерла». Боль в сердце была колоссальная.
Я занимаюсь актерской профессией. А все детство я играл – одно из самых любимых моих времяпрепровождений было играть в солдатики или запираться в комнате во что-то играть. Смотришь какие-то фильмы, а потом сам их проигрываешь. В первом классе я был командиром нашего класса, и когда по субботам наша учительница не приходила в школу, я выходил перед классом и начинал вести уроки. И теперь преподаю в театральном институте.

Татьяна Веселкина. Камертон – это звонкое ощущение жизни, которое ты испытываешь в детстве. Так я его не потеряла. Я когда вижу свои фотографии лет шести, – я стою на балконе с раскрытыми вот так назад руками, и прямо слышно, как в меня ветер бьет, и это высоко, это четвертый этаж… Я очень часто это ощущение ловлю и сейчас. Поэтому, наверное, если говорить о камертоне, то он, в общем-то, никуда не делся.
А если, как у Уайлдера в «Нашем городке», «вернуться на один день», это очень сложно и очень страшно. Я бы, знаете, что хотела? Со своего взрослого возраста – увидеть бабушку и дедушку, и маму, и папу молодыми. В том возрасте, когда мне было шесть, они же были совсем молодые. А ты уже тогда думал, что это мама, папа, бабушка с дедушкой. Вот я бы сейчас очень хотела увидеть и их обнять, и побыть там я бы хотела.

Андрей Бажин. Если серьезно относиться к этому вопросу, то у меня очень много родни было. У одной бабушки, и у другой по восемь-девять детей. И бывали дни, когда вся родня, которая на Сахалине жила, собиралась за одним столом, в праздники большие. Нас за этот стол не пускали, маленьких детей, и мы были под столом. И слушали, и праздновали вместе под столом. И вот я бы хотел посидеть, послушать и узнать каждого из них, кто там за столом сидит, которых уже, конечно, нет.

Виталий Тимашков. Наша профессия актерская – она счастливая. Мы окунаемся постоянно в детство. В процессе репетиции ты достаешь что-то именно из детства. Детский азарт, без которого невозможно жить, первая влюбленность, первое разочарование – все из детства. Мама с детства для меня – самый красивый человек на свете. Все меняется, но она и до сих пор остается самой красивой. Детство – оно со мной в театре всегда. И поэтому профессия, наверное, такая выбрана…

Видеоверсию встречи смотрите в группе РАМТа во «ВКонтакте»

Фрагменты стенограммы подготовили
Анна Сливко
Ольга Бигильдинская

Фотографии Марии Моисеевой